Как я защитила кандидатскую диссертацию

Как я защитила кандидатскуюВ аспирантуру я идти не хотела: это были самые светлые годы моей жизни - первые годы моего воцерковления, и ни к чему, кроме Церкви, не тянуло.

Но идти пришлось - духовник заставил. Весь первый аспирантский год я протестовала и плакала почти на каждой исповеди... Безрезультатно.

Сдача кандидатского мининума (философия, английский, теория литературы) мне далась легко - потому что экзамены всегда мне легко давались.

А вот диссертация не давалась в принципе - потому что писать научные тексты я за время студенчества не научилась. Не получались они у меня даже тогда, когда я наукой еще горела и жила - первые три года моих Университетов. Потом я воцерковилась и к науке охладела - что, разумеется, освоению научного стиля не поспособствовало.

Свято-Духов кафедральный собор в МинскеВ конце первого аспирантского года я открыла для себя положительные стороны своего «подневольного» положения. Походы в библиотеку оказалось очень просто совмещать с паломничествами в московские храмы, а обязательный минимум публикаций можно было набрать за счет выступления на конференциях. А ведь конференции-то в каких только городах и странах не проходят! И выбирать их могу я сама. Так я побывала в Орле, в Нижнем Новгороде, в Арзамасе, в Санкт-Петербурге. Ну, в эти города я, быть может, выбралась бы и так. Но Господь сподобил меня сделать доклады и в столицах двух «дружественных стран», куда сама я бы вряд ли поехала: в Минске и в Таллине. Дни, проведенные там, я до сих пор вспоминаю с теплой радостью. В Свято-Духовом соборе в Минске - чудотворная икона Минской иконы Божией Матери, а рядом почивают мощи святой благоверной княгини Софии Слуцкой. Есть в Минске и монастырь, в честь преподобномученицы великой княгини Елисаветы - многие москвичи знают о нем по тем замечательным книжкам, которые в нем выпускаются. Я побывала и в нем. Более того, в дни конференции в Минске проходила общебелорусская православная выставка, куда съехались представители монастырей и храмов со всей страны. Сколько святынь там было выставлено! Сколько замечательных книг и икон продавалось! До сих пор благодарю Господа за этот неожиданный подарок. Он, впрочем, был не единственный: Господь подарил мне и встречу с замечательным человеком, моей ровесницей Людой - верующей девочкой, частенько певшей в то время на клиросе и писавшей диссертацию о Владимире Соловьеве. Наше общение с ней продолжилось, она потом приезжала ко мне в Москву, сначала одна, затем с мужем Владом. В тот ее второй приезд за мной уже ухаживал Максим, и мы вчетвером съездили в Троице-Сергиеву Лавру: где мы с Людой молились о наших диссертациях, но, если честно, не только о них... Через полгода мы с Максимом поженились, а Люда защитилась. А через 9,5 месяцев после нашей поездки в Лавру у Люды с Владом родился долгожданный сынок Арсений. Я защитила свою диссертацию на два года позже Люды, но что интересно - в тот же день! Хотя, конечно, не я его выбирала.

О поездке в Таллин я могла бы, наверно, написать целую статью. Столько было впечатлений! И от удивительно живописного, средневекового города у моря, от его ветвистых улочек, маленьких уютных домиков, магазинчиков, ресторанчиков, музейчиков... От храма святителя Николая, где под спудом почивают мощи священномученика Арсения (Мацеевича). И от того, что около закрытой кирхи, чуть сбоку от парадного входа, подчеркнуто на виду, стояла очень симпатичная, но жуткая в своей неосознаваемой (или все-таки осознаваемой?) кощунственности ледяная скульптура под названием «Мать с Младенцем» (именно так, с большой буквы - не запомнилось, на каком языке название, но точно на таком, где совсем не каждое существительное пишется с прописной), изображающая... пингвиниху с пигвиненком на руках. Страшно от этого стало, горько и пронзительно-жалко тех далеких от Бога «людей искусства», которые даже не понимают, насколько то, что они подчас делают, бьет «мимо цели» - и не преображает, а калечит души и сердца. Ну да ладно, не об этом сейчас речь. И даже не о самом докладе в Таллинском университете, и не о том волшебном, что последовало за докладом - о поездке на полтора дня в Пюхтицы. Своим ходом, на свой страх и риск, как сказали бы мои коллеги по конференции - под покровом Богоматери, как поправили бы их, наверно, мои подруги по храму. И действительно, в монастыре приняли так радушно, поселили в один из гостевых домиков, которым заведовала инокиня Феодосия. Там было уютно, тепло, кормили удивительно вкусно. Приехала я в субботу вечером, к шестопсалмию, а в воскресенье днем нужно было уже уезжать назад, в Таллин, а оттуда в понедельник - домой, так как заканчивалась моя пятидневная виза. Мать Феодосия на прощание собрала мне огромный пакет еды: яйца, пирожки, конфетки, яблочки... Сказала вдруг с улыбкой: «А то оставайся? Матушка любит молодых, сразу их берет в монастырь, нам же силы нужны. Оставайся?». И непонятно было, шутит она или всерьез.

Впрочем, не о том речь.

А о том, что пролетел еще один год - упоительный год «научных паломничеств» и драгоценных встреч с людьми (чего стоит только «практикующая католичка», моя ровесница, с которой мы познакомились на той же конференции в Таллине и до ночи на кухне студенческого общежития с большим увлечением сравнивали обрядовую сторону современной церковной практики православия и католичества - это была уникальная информация от «живого носителя», которую не так-то просто выудить из книг).

На переаттестации аспирантов мой отчет имел большой успех. Отчет не о святынях и людях, разумеется, а о конференциях и сделанных на них докладах. Несколько дней я почивала на лаврах. Потом опомнилась: доклады-то я делала по отдельным «локальным» проблемам, а что касается диссертации в целом - в реальности нет не только текста, но даже подробного ее плана. А прошло уже два года из четырех.

Третий год моей аспирантуры был наполнен общением с Максимом. Это был одновременно радостный и сложный период: тихое счастье от частых встреч, разговоров, совместных дел сопровождалось тревогой от непонимания, чем все это закончится, в чем воля Божия насчет нас двоих. Окружающие теребили: не теряй времени, пиши диссертацию! А вдруг поженитесь! Тогда тяжелее будет! Особенно переживали духовник и Света, мама моего крестника Ромы. Духовник говорил от духовного опыта (простите за тавтологию), Света - от собственного жизненного: после рождения второго ребенка ей пришлось бросить аспирантуру. Я от обоих только отмахивалась: тут жизнь решается, а они с диссертацией! Да кому она нужна!

Не сказать, что я не пыталась. Наоборот, писала, и даже много. Отдавала пачки листов научному руководителю. Он прилежно читал, что-то правил, но при встрече вздыхал: это все совсем не то. А какое из себя «то» - объяснить не мог. Нужно было стать ученым, научиться писать не только по-другому, но и о другом, с другой точки зрения. Этому, наверно, никто не может научить - только живой пример или хорошие тексты хороших ученых. И то, и другое вызывало у меня внутреннее противление: ну кому нужна наука? Разве она помогает спасению? Нужно ли тратить на нее столько времени?

Переаттестация в конце третьего года прошла тихо. На вопрос об объеме уже написанного текста я, не кривя душой, назвала цифру в сто двадцать страниц. Можно было назвать и вдвое, и втрое большее число - если не уточнять, сколько из этих страниц оказались одобрены научным руководителем.

Через два месяца после переаттестации мы с Максимом обвенчались, через три с половиной выяснили, что ждем малыша.

Увещания духовника и Светы усилились. Мой интерес к диссертации, напротив, угас окончательно. В свете вопроса, выживет или не выживет маленький человечек, растущий во мне, проблемы, поставленные в моей диссертации, перестали быть релевантными, или, говоря по-простому, никакого отношения к подлинной реальности не имели - по крайней мере, в моих глазах.

Весь год я писала критические статьи о литературных произведениях на сайт «Татьянин день». Это было по сути о том же, что и диссертация, но только «по-честному», для вечности. По замыслу, не по исполнению, конечно - дописывала я часто в последний день, точнее, ночь, получалось наспех, конечно, многое можно было бы править, но все-таки это было о Христе и ради Христа, и потому имело прямое отношение к малышу.

По диссертации я за эти девять месяцев сделала не так много. Правда, среди этого немногого было одно очень важное событие, почти прорыв в наших с научным руководителем отношениях: он согласился представить на публику мою статью в ВАКовском сборнике. После нескольких собственных редактур, конечно. Но все-таки это означало, что что-то у меня начало получаться. Думаю, благодаря моей практике в роли литературного критика - все-таки в рецензиях я училась и думать над произведением, и выражать свои мысли так, чтобы это было понятно и интересно другим... Статью, которая вышла в «Филологических науках» (по рекомендации научного руководителя, разумеется), главный редактор очень хвалила. Для меня это было удивительно - значит, что-то сдвинулось после стольких лет стойкого приговора «не о том и не так».

А потом родился Игнат. Через десять минут после его появления на свет, в час ночи, я позвонила духовнику, чтобы сообщить ему об этом. Он не спал, ждал звонка. Обрадовался, расспросил. А в десять утра перезвонил сам: «Еще раз поздравляю. А теперь главная твоя задача - до сентября дописать диссертацию». Хорошая задача для только что родившей мамы, правда? Но, в общем-то, я сама была виновата.

Научный руководитель, не сговариваясь с духовником, среагировал почти так же. Ему, правда, я позвонила, только выписавшись из роддома. И после традиционных поздравлений услышала: «И когда же вы сможете принести мне все, что вы сделали за последние месяцы? 10 мая вас устроит?». Отведенные мне две недели (именно столько оставалось до 10 мая) я, лежа с заснувшим у груди малышом (отпускать меня он категорически отказывался), редактировала главы диссертации. Получившийся текст не вызвал у научного руководителя энтузиазма - опять не то. Решили на время оставить диссертацию и работать над ее, не существующей пока диссертации, авторефератом.

Иеромонах, будущий архиепископ, Иоанн (Шаховской)Над ним мы и работали все лето: я на даче с малышом писала текст, муж (иногда - моя мама) отвозил его научному руководителю в Москву, тот проверял, вносил правку. К концу лета стало понятно, что главной нашей ошибкой был выбор второго поэта. Говорить о картине мира, отраженной в лирике архиепископа Иоанна (Шаховского), не означало ли говорить, собственно, о христианской картине мира? Все наши «раскопки» в данном направлении указывали, что, похоже, дело обстоит именно так. Возникало три вопроса: зачем тогда вообще о ней говорить, что НОВОГО я могу сказать на эту тему? Второй, гораздо более проблемный: как говорить о ней с точки зрения литературоведа? И, наконец, третий, повергавший научного руководителя в тихую тоску: как говорить о ней так, чтобы Ученый совет нашего светского вуза не забаллотировал меня?

На этой мели мы засели прочно и надолго. Между тем наступил сентябрь, мы вернулись с дачи. На даче было проще: с нами жила бабушка, меньше забот было у мужа, словом, кто-то мог брать на себя малыша. В Москве свободного времени стало меньше, Игнат требовал внимания, писать становилось все труднее - физически и психологически. Никто, кроме меня, не был в этом виноват. Во мне все больше крепла уверенность, что дописать диссертацию практически нереально: большого количества времени на это нет, его просто физически нет, а за малое я не справлюсь, потому что не умею ее писать, потому что слишком мало занималась этим, пока была возможность...

Батюшка благословил каждый день читать акафист прп. Сергию. Только на него и оставалась вся моя надежда.

Наступил ноябрь. Закончился срок моей аспирантуры.

Я продолжала читать акафист.

В январе, когда я заболела отитом, мне поставили «общее физическое истощение». Предположили: от кормления. Но я знала: от того, что я разрываюсь между диссертацией, малышом и хозяйством. Положение казалось безнадежным. Даже духовник начал осторожно говорить, что, может, и не воля Божия...

Но чудо случилось. Я не могу его описать, не могу указать на его начало. Оно совершалось исподволь, по капельке. Сначала мне стало интересно - думать над стихами Иванова и Шаховского, записывать свои мысли. Копились мысли, толпились на экране буковки... Покидали наш дом пачки листов, приезжали назад - с пометками научного руководителя. Пометок становилось все больше - и это было не грустно, а радостно: он начинал править мелочи, потому что все больше приятия у него вызывала концепция работы в целом. Она не появилась готовой, эта концепция, она вырастала из анализа текстов, менялась, уточнялась - даже накануне защиты, когда в 12 ночи мы по телефону правили с моим научным руководителем мое вступительное слово, нам обоим открылись еще какие-то грани сделанного нами - и пробелы несделанного. Что-то осталось недоработанным, но дело не в этом, дело в чуде, в настоящем чуде преподобного Сергия. За полгода случилось невероятное: я, не умеющая писать научные тексты, написала и диссертацию, и автореферат, которые научный руководитель, неоднократно, конечно, поправив, разрешил выпустить на публику - то есть на предзащиту. Это разрешение дорогого стоило, ибо мой научный руководитель - очень известный в своей области ученый, и все привыкли, что под его руководством пишутся только сильные диссертации. Это не дело престижа, нет - это дело его совести: он ощущает, что не имеет морального права рекомендовать к защите слабые работы.

Второе чудо было связано с самой защитой. Как я уже говорила, мой научный руководитель очень боялся реакции Ученого совета на «религиозный момент» моей диссертации. Конечно, мы этот момент, как смогли, «окультурили» и «онаучнили», но он от этого, по-моему, стал только еще более ощутимым.

В процедуре защиты кандидатской диссертации фигурируют три отзыва: ведущей организации (его зачитывают) и двух оппонентов (доктора наук и кандидата) - оппоненты, как правило, зачитывают свои отзывы сами. После каждого отзыва диссертант отвечает на прозвучавшие замечания.

По Промыслу Божьему, в моем случае все трое авторов оказались верующими людьми. Поэтому религиозный момент не вызвал у них негатива - но зато оказался вынесен в их отзывах на первый план. Особенно ясно это было из отзыва ведущей организации: потому что именно с проблемой «религиозной филологии» был связан единственный фигурировавший там вопрос, на который мне предстояло отвечать.

Таким образом, Ученому совету трудно было не заметить «духовной составляющей» моего исследования. Поняв это, научный руководитель все свои силы бросил на редактуру моих ответов: «онаучить», «окультурить»... Это заняло у нас последние дни перед защитой.

За три часа до ее начала я решила все-таки прочитать батюшке по телефону один из «моих» ответов, который не вызывал у меня полного внутреннего согласия. Не вызвал он его и у батюшки: «Надо переделывать», - благословил он. И даже в общих чертах наметил, что должно прозвучать. Религиозный момент опять ощутимо проступил сквозь научный камуфляж.

Переделывать я закончила за двадцать минут до того, как нам с мужем нужно было выезжать из дома. Прямо перед самой защитой успела-таки показать переделанный ответ научному руководителю. Прочитал, вздохнул: «Ну, можно и так».

А дальше... дальше случилось то самое второе чудо. Дело в том, что перед началом защиты зачитываются материалы личного дела, чтобы Ученый совет знал, сколько лет соискателю, где он учился, кем и где теперь работает. Каково же было мое изумление, когда, дойдя до последнего пункта, Ученый секретарь торжественно провозгласил: «Работает в Синодальном Отделе Московской Патриархии». Я смотрела на него в ужасе, не зная, что теперь делать. Он перепутал, посмотрел не туда, назвал не теперешнее, а предыдущее место работы (сейчас моя трудовая лежит в чисто светской фирме моего папы). «Можно уже и не проводить саму защиту, - обреченно подумала я, - Раздать им сразу бюллетени и узнать, кто как относится к Православию и Патриарху».

Сейчас, оборачиваясь назад, я понимаю, что, наоборот, эта ошибка, сделанная, видимо, по молитвам моих близких и друзей, придала ситуации законченность и логическую цельность, сразу расставив все нужные акценты. Религиозный момент в работе, написанной девушкой из Московской Патриархии, выглядел естественно - было бы, пожалуй, странно и даже как-то неправильно, если бы его не было. Так это, по всей видимости, и восприняли члены Ученого совета.

Но это я понимаю только сейчас. Тогда же мне трудно было оценить ситуацию. Судите сами. Моя вступительная речь - после нее председатель предлагает всем желающим задавать вопросы. Зал молчит. Зачитывается отзыв ведущей организации, выступают оппоненты, я отвечаю на замечания. Эта часть защиты готовится заранее, тут не может быть никаких неожиданностей.

Наконец, формальная часть защиты заканчивается. Время свободной дискуссии, каждый может высказаться, что и предлагает сделать Председатель Ученого совета. Зал продолжает хранить молчание - и я не могу понять, какое оно. Вдруг в этом нежелании вступать в дискуссию уже скрывается молчаливый приговор, о котором я узнаю, только когда будут объявлять результаты голосования? От этой мысли мне становится очень грустно. Ведь я же готова объяснять, защищать, доказывать, но никто не хочет ни о чем спросить... потому что они уже все решили. Но что?

Слово берет одна женщина, доктор наук, профессор. Хвалит работу («сильная»), возмущается манерой речи («Вы говорите тихо, неотчетливо...»). С ее замечанием я полностью согласна, а вот ее похвала меня не успокаивает: я знаю, что она верующий человек и хорошо относится к моему научному руководителю. Кроме нее, желающих выступить нет. После моей короткой благодарственной речи наступает время голосования.

...Я до сих пор не знаю, в чем «суть» чуда. Действительно ли я написала сильную работу, как настойчиво звучало в отзывах оппонентов, как многие члены Ученого совета говорили потом мне и моему руководителю? Или все дело в нем, в моем руководителе, и, хваля меня, пусть даже незаслуженно, все тем самым воздавали честь ему, удивительно преданному науке человеку, который за свою жизнь воспитал немало ученых, чьи имена сегодня известны каждому специалисту в нашей сфере филологии? Не исключено, что моя защита, как он сам признался мне, была его последним публичным выступлением, ведь ему - 79 лет. Наверно, это понимал не только он, и, возможно, всем хотелось, чтобы он ушел окруженный теплом, любовью и уважением...

Я не знаю, какой из двух ответов правильный. Да это и не важно, наверно. Главное, что защита, вопреки опасениям руководителя, не стала трудной, прошла без сучка, без задоринки, при том, что с самого начала, благодаря «ошибке» с чтением личного дела, меня воспринимали не просто как «православного», а как церковного человека (как ни старался мой научный руководитель это замаскировать).

Они проголосовали единогласно «за». Не было даже воздержавшихся (когда голосовали за вторую защищавшуюся в тот день девушку, один воздержавшийся был).

С того дня меня поздравляют, говорят какие-то лестные слова, а я все яснее понимаю, что я тут ни при чем, это было просто чудо батюшки Сергия. Чудо, немножко напоминающее то, которое произошло с ним самим, помните? Мне кажется, что теперь я очень хорошо представляю, как должен был себя чувствовать отрок Варфоломей, раскрывший в присутствии Странника псалтирь: то препятствие, что еще вчера вызывало слезы и казалось непреодолимым, по милости Божией в мгновение ока было преодолено.

Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! Радуйся, Сергие, скорый помощниче и преславный чудотворче!